void_hours (void_hours) wrote in feminism_ua,
void_hours
void_hours
feminism_ua

Category:

Андреа Дворкин «Мужчины и мальчики» (1981). Часть 1.

Перевод первой части главы "Мужчины и мальчики" из книги А. Дворкин "Порнография: мужчины обладают женщинами".
Оригинал текста можно найти здесь.
Огромное спасибо caballo_marino за редакторскую правку, ценные советы и неоценимую помощь.



Таким образом, Миллер возвращает нас к главному вопросу гуманизма. Что же, в конце концов, есть Мужчина?
- Норман Мейлер, «Гений и похоть: Путешествие по важнейшим сочинениям Генри Миллера»

С отвращением, обычным для всех феминисток, которые пытались поучаствовать в так называемом гуманизме мужчин с тем только, чтобы на горьком опыте убедиться, что мужская культура не допускает полноценного женского участия, Вирджиния Вулф писала: «Я ненавижу маскулинную точку зрения. Мне наскучил его героизм, добродетели и честь. Мне кажется, лучшее, что эти мужчины могут сделать — не говорить больше о себе».

Мужчины присвоили себе человеческую точку зрения, они ее формируют, они ею владеют. Мужчины — гуманисты, люди, гуманизм. Мужчины — насильники, палачи, грабители, убийцы; те же самые мужчины — религиозные пророки, поэты, герои; образы, олицетворяющие романтику, дерзания, свершения; образы, облагороженные трагедией и поражением.

Мужчины присвоили себе право на землю и называют ее Она. Мужчины губят Ее. У них есть самолеты, ружья, бомбы, отравляющие газы, оружие столь изощренное и смертоносное, что никакому подлинно человечному воображению и представить себе не под силу. Мужчины сражаются друг с другом и с Нею; женщины сражаются за то, чтобы быть допущенными в категорию «человек», в воображении и в реальности. Мужчины сражаются за то, чтобы категория «человек» оставалась узкой, ограниченной их собственными ценностями и деятельностью; женщины сражаются за то, чтобы изменить то значение, которым мужчины наделили слово «человек», преобразовать его, наполнив женским опытом.

Мальчиков рождают и воспитывают женщины. В один прекрасный момент мальчики становятся мужчинами и замутняют взгляд, чтобы больше их не видеть.

Для всех детей все вокруг — живое. Как показала работа Жана Пиаже по возрастной психологии, дети слышат шепот ветра и плач деревьев. Бруно Беттельгейм так описал это: «Для ребенка не существует четкой границы, которая отделяла бы неодушевленные предметы от живых существ; и все живое наделено жизнью, очень похожей на нашу собственную». Но взрослые мужчины обращаются с женщинами, часто с девочками, а иногда и с другими мужчинами, как с вещами. Взрослые мужчины убежденно и искренне воспринимают в первую очередь взрослых женщин как неодушевленные предметы. Это восприятие проявляется вне зависимости от их сексуальной ориентации, политической философии, национальности, класса, расы, и так далее. Как же получается, что мальчик, одаренный столь ярким и свежим чувством жизни, что наделяет человечностью солнце и камни, вырастает во взрослого мужчину, неспособного допустить или даже представить себе самую обычную человечность в женщинах?

В «Диалектике пола» Шуламит Файерстоун показывает, что у мальчика есть выбор: сохранить верность матери, которая в реальности унижена и подчинена, бессильна перед отцом и не способна защитить ребенка от насилия с его стороны или со стороны любого другого взрослого мужчины, или же стать мужчиной — тем, кто имеет власть и право причинять боль, применять силу, использовать свою волю и физическое преимущество против женщин и детей. Будь матерью — делай работу по дому — или будь отцом — носи большую палку. Будь матерью — и тебя будут трахать — или будь отцом — трахай сам. У мальчика есть выбор. Мальчик решает стать мужчиной, потому что мужчиной быть лучше, чем женщиной.

Чтобы стать мужчиной, мальчик должен научиться быть безразличным к судьбе женщин. Чтобы стать безразличным, мальчик должен научиться воспринимать женщин как неодушевленные предметы. Поэт, мистик, провидец, так называемый чувствительный мужчина любого рода будет все так же слышать шепот ветра и плач деревьев, но женщины для него замолчат навсегда. Ему придется стать глухим к звукам, вздохам, шепотам и крикам женщин, чтобы объединиться с другими мужчинами в надежде, что те не станут обращаться с ним, как с ребенком — то есть с тем, кому место среди женщин.

Мальчика, или его мать, запугивают, бьют или домогаются. Мальчик познает мужское насилие как жертва или как свидетель. Этот практически универсальный опыт описан Джоном Столтенбергом в его эссе «Эротизм и насилие в отношениях между отцом и сыном»:
Мальчик становится свидетелем насилия своего отца над женой — один раз или сто, довольно и одного — и он проникнется чувством страха и бессилия из-за своей неспособности вступиться. Затем отец обрушит свой гнев на самого мальчика — неконтролируемую ярость, кажущееся беспричинным бешеное исступление, наказание, несоизмеримое с нарушением любого из знакомых ребенку правил — один раз или сто, довольно и одного, — и мальчик будет спрашивать себя в душевной муке, почему же мать не защитила его. С этого момента вера мальчика в мать будет неуклонно угасать, и сын будет принадлежать отцу до конца своих дней.
Мальчик стремится подражать отцу, потому что безопаснее быть таким, как отец, чем таким, как мать. Он учится угрожать или бить, потому что мужчины могут и должны так поступать. Он отгораживается от пережитого им чувства бессилия — бессилия, на которое женщины обречены как класс. Мальчик становится мужчиной, перенимая мужское поведение — как только может.

Мальчик сбегает в маскулинность, во власть. Доступность этого выбора для него обусловлена социальной оценкой его анатомии. На сегодняшний день это единственный путь спасения, обозначенный на карте.

Но мальчик помнит, всегда помнит, что когда-то он был ребенком, близким к женщине в ее бессилии, в потенциальном или реальном унижении, в уязвимости перед лицом мужской агрессии. Мальчик должен выстроить мужскую идентичность — замок с глухими стенами и непроходимым рвом, — чтобы надежно оградить себя от воспоминаний о том, откуда он родом, от горестных или яростных криков женщин, оставленных позади. Каким бы ни был выбранный им стиль самовыражения, мальчик становится воинственным в своей маскулинности, ожесточенным, упрямым, косным, невосприимчивым к юмору.

Его страх перед мужчинами обращается в агрессию по отношению к женщинам. Он держит женщин на непреодолимом расстоянии, превращает их в ужасную Ее или, как это называет Симона де Бовуар, в «Другого». Он учится быть мужчиной — мужчиной-поэтом, мужчиной-гангстером, мужчиной-священником, мужчиной-насильником, каким угодно мужчиной — и первое правило маскулинности гласит, что кем бы он ни был, женщины этим быть не могут. Он называет трусость героизмом и исключает женщин — из рода человеческого (пресловутого Mankind [англ.: означает как «род человеческий», так и «род мужской» - прим. перевод.]), из любой области своей деятельности, изо всего, что ценится, вознаграждается, вызывает доверие, из все сужающегося круга вещей, к которым он способен испытывать привязанность. Женщины не могут быть допущены туда, потому что там, где женщины, притаилось неотвязное, мучительно яркое воспоминание, тянущее к нему свои бесчисленные удушающие щупальца: он — ребенок, бессильный перед взрослым мужчиной, напуганный и униженный им.

Мальчики становятся мужчинами, чтобы не быть жертвами по определению. Девочки тоже становились бы мужчинами, если бы только могли — потому что это означает свободу от: в первую очередь, свободу от изнасилований; свободу от непрерывных мелких оскорблений и жестокого обесценивания; свободу от экономической и эмоциональной зависимости; свободу от мужской агрессии, направленной на женщин в интимных отношениях и пронизывающей всю культуру.

Но мужская агрессия ненасытна. Она изливается не случайно, но намеренно. Есть война. Старшие мужчины начинают войны. Старшие мужчины убивают мальчиков, инициируя и финансируя войны. Мальчики сражаются на войне. Мальчики гибнут на войне. Старшие мужчины ненавидят их, потому что те все еще пахнут женщиной. Война очищает, смывает женскую вонь. Кровь смерти, столь почитаемая, столь прославляемая, торжествует над кровью жизни, столь презираемой, столь опороченной. Те, кто выживет в кровавой бане, никогда больше не рискнут, как в детстве, проявлять эмпатию к женщинам — из страха, что их разоблачат и накажут: что на этот раз их убьют банды мужчин, орудующие во всех сферах жизни и следящие за соблюдением мужского кодекса. Ребенок мертв. Мальчик стал мужчиной.

* * *

Мужчины воспитывают в себе стойкую приверженность к насилию. Они должны с ним свыкнуться, поскольку насилие — первичная составляющая мужской идентичности. Оно институализировано в спорте и армии, в насаждаемой культурой сексуальности, в истории и мифологии героизма. Ему обучают мальчиков, пока те не становятся его вершителями и поборниками — мужчинами, не женщинами. Мужчины становятся апологетами того, чего боятся больше всего на свете. Исповедуя насилие, они преодолевают свой страх перед ним. Преодолевая страх, они обретают ощущение свободы.

Мужчины превращают свой страх перед мужским насилием в метафизический обет мужского насилия; само насилие становится центральным определением любого глубокого и значительного переживания. Так, например, философ Норман О. Браун, в мужской системе слывущий сексуальным радикалом, в своей книге «Тело любви» утверждает, что «любовь — это насилие. Царство небесное силою берется, жаркой любовью и неугасимой надеждой». В этом же тексте он дает точно такое определение и свободе: «Свобода — это поэзия, не церемонящаяся со словами, пренебрегающая правилами нормальной речи, глумящаяся над здравым смыслом. Свобода — это насилие».

Окунешься в мужскую культуру — утонешь в мужской романтизации насилия. Левые, правые, центристы; писатели, политики, воры; так называемые гуманисты и самопровозглашенные фашисты; искатели приключений и мыслители; во всех областях мужского самовыражения и деятельности насилие воспринимается и определяется как любовь и свобода. Мужчины-пацифисты кажутся единственным исключением; и хотя им, как и почти всем мужчинам вообще, претят некоторые формы насилия, акты сексуального насилия оставляют их, как и почти всех мужчин вообще, равнодушными.

Мужчины выбирают, что они готовы отстаивать, в зависимости от того, что для них терпимо и/или что у них хорошо получается. Мужчины будут защищать одни формы насилия и порицать другие. Некоторые мужчины будут отвергать насилие в теории и практиковать его над женщинами и детьми дома, за закрытыми дверями. Некоторые мужчины станут кумирами мужской культуры, смогут целиком посвятить себя обету мужского насилия, в совершенстве овладев навыками того или иного насильственного искусства: бокса, стрельбы, охоты, хоккея, футбола, службы в армии или полиции. Некоторые мужчины будут использовать язык, деньги, религию, науку или авторитет как орудия насилия. Одни мужчины будут практиковать насилие над умами, другие над телами. Большинство мужчин за свою жизнь делали и то, и другое.

В области сексуальности этот факт получил подтверждение — хотя и без какого бы то ни было признания его значения — со стороны ученых Института сексуальных исследований (Институт Кинси), которые провели исследование среди мужчин, совершивших половые преступления:
Если бы мы определили любое наказуемое сексуальное поведение как преступление сексуального характера, тем самым мы бы поставили себя в нелепое положение, когда биография почти любого мужчины стала бы историей сексуальных преступлений, а те немногие мужчины, что не попали в эту категорию, оказались бы не только не преступниками, но и нонконформистами. Мужчина, целующий девушку [sic] вопреки высказанному ею нежеланию, совершает насильственное действие сексуального характера и подлежит судебному преследованию по обвинению в оскорблении действием, однако отнести его официально к категории насильников означало бы свести наше исследование к уровню абсурда.
И, дабы не «сводить [свое] исследование к уровню абсурда», о чем, конечно, и помыслить невозможно, досточтимые ученые мужи предпочли санкционировать мужскую готовность применять силу, задокументированную их исследованием, как норму.

Мужчин от женщин отличает их готовность совершать насилие с тем, чтобы самим не стать его жертвами. Практически в каждой сфере деятельности за обучение насильственным практикам мужчин награждают деньгами, восхищением, признанием, уважением и поклонением восторженных почитателей их священной, доказавшей себя маскулинности. В рамках мужской культуры полицейские — герои, как и преступники; мужчины, следящие за соблюдением социальных норм, — герои, как и те, кто эти нормы нарушает. Конфликт между этими группами олицетворяет мужской обет насилия: конфликт — это активное действие; действие маскулинно. Было бы ошибкой считать, что эти враждующие группировки и впрямь отличаются друг от друга: на самом деле действуют они в почти идеальной гармонии, с тем, чтобы и впредь удерживать женщин в своей власти — не тем, так другим путем.

И, поскольку мужское господство означает именно тот факт, что мужчины научились применять насилие по отношению к другим — в первую очередь к женщинам — спонтанно или спланированно, лояльность к некоторым формам мужского насилия, его поддержка словом и делом является основным критерием состоявшейся мужской идентичности. Поклоняясь насилию — от распятия Христа до кинематографического образа генерала Паттона, — мужчины стремятся поклоняться самим себе или тем искореженным фрагментам своего «я», что еще остались у них после того, как сама их способность осознавать ценность жизни была парализована и изувечена все той же приверженностью к насилию, которое мужчины провозглашают главным и побудительным смыслом жизни.

* * *

Мужчины отрекаются от всего, что только есть у них общего с женщинами, чтобы не испытывать никакой общности с ними. То, что, по мнению мужчин, остается — это кусок плоти длиной в несколько дюймов, пенис. Пенис чувствителен; пенис — это мужчина; мужчина — это человек; пенис служит признаком человечности. И хотя подобное reductio ad absurdum [лат.: сведение к абсурду — прим. перевод.] как психологически, так и культурно является центральным в мужской реальности, мужской редукционизм проявляется еще более абсурдно, когда мужчины делают следующий логический шаг и сводят уже сам пенис к сперме, или к тому боговдохновенному сперматозоиду, которому удается оплодотворить яйцеклетку.

Всегда идущий в авангарде Р.Д. Лэйнг в своей книге 1976 года «Факты жизни» выразил этот мужской редукционизм еще более эксцентричным образом: «Можно пронести через всю жизнь любовь к своей плаценте». Лэйнг говорит как о скорби, так и о ярости из-за утраты своей (sic) плаценты, однако этим душевным терзаниям все же не удалось в своей культурной значимости превзойти горестные стенания тех, кто со времен обличителей Онана оплакивает впустую пролитое семя. В «Эвменидах» Эсхил настаивает на том, что любая жизнь начинается со спермы, что мужчина является единственным источником жизни, а потому власть над нею по праву безраздельно принадлежит ему одному. Лингвистические предшественники слова «пенис» в древнеанглийском и древневерхненемецком языках включают в себя значения «отпрыск» и «плод».

За последние несколько столетий ничего не изменилось в этой неодолимой потребности мужчин сводить жизнь к фрагментам мужской физиологии, а затем наделять эти фрагменты магическим значением, представлять их источниками как власти, так и угрозы.

Аспект угрозы особенно важен для мужской способности восхвалять отдельные части самих себя. Так, сперма трактуется как агент смерти — смерти женщины, хотя в то же время она почитается как источник жизни — жизни мужчины. Деторождение так превозносится отчасти именно потому, что женщины в родах умирают. Как пишет Мартин Лютер: «Если деторождение истощает и в конце концов убивает женщину, это не имеет значения. Пусть умрет в родах, для этого она и существует».

И наш всеми любимый Норман Мейлер в «Узнике пола» размышляет над тем, что «женщины начали терять уважение к мужчинам примерно тогда же, когда беременность перестала быть опасной… Если [смерть] была когда-то для них достаточно реальной угрозой, чтобы смотреть на своего супруга глазами любви или глазами ненависти, но в любом случае знать, что муж может стать причиной их смерти, сколь же огромной должна быть утраченная значимость этого акта…» Мейлер сокрушается здесь не о появлении контролируемых женщинами методов контрацепции (хотя и о них тоже), он оплакивает открытие Земмельвейсом причин эпидемии родильной горячки, унесшей жизни огромного числа рожениц, в том числе и Мэри Уоллкрафт.

Одержимая убежденность в том, что как только пенис/семя попадает в женщину, он/оно тут же становится мужским эмбрионом, наряду с эротическим аспектом восприятия пениса/семени как агента смерти женщины, служит главной причиной извечного стремления мужчин насильственно оплодотворять женщин. Как это доходчиво объяснил Эрик Эриксон, влагалище/чрево воспринимается мужчинами как пустое пространство, которое необходимо заполнить пенисом или ребенком (мужского пола, пока не доказано обратное, в коем случае он теряет всякую ценность), представляющим собой реализовавший себя пенис — иначе сама женщина воспринимается пустой, бесполезной, никчемной.

Применение силы — насилие со стороны мужчины, призванное подтвердить его маскулинность, — считается основным предназначением пениса, так сказать, его побудительным началом, равно как и семя в идеале оплодотворяет женщину либо без учета ее воли, либо против нее. Пенис должен олицетворять мужское насилие — для того, чтобы мужчина был мужчиной. Насилие — это мужское начало; мужское начало — это пенис; насилие — это пенис или извергнутое им семя. То, что может делать пенис, должно быть сделано при помощи насилия — для того, чтобы мужчина был мужчиной. Сведение эротического потенциала человека к «сексу», определяемому как грубая сила пениса, обрушившаяся на не желающую того женщину, в культуре мужского господства является доминирующим сексуальным сценарием. Хэвлок Эллис, почитаемый феминистом учеными в мужской традиции, считает, что пенис вызывает естественные и неизбежные ассоциации с хлыстом, в самом же хлысте видит логичное и самоочевидное выражение пениса.
Хлыст следует считать естественным символом пениса. Одно из самых распространенных представлений о половом акте, каким он впервые смутно рисуется в уме ребенка — и с точки зрения эволюции эти догадки биологически верны, — это проявление силы, агрессии, чего-то, близкого к жестокости. Порка — наиболее узнаваемая форма, в которой эта идея находит свое воплощение в детском сознании. Пенис — единственная часть тела, которая в какой-то степени напоминает хлыст.
В мужской культуре пенис неизменно видится как оружие — чаще всего как меч. Слово «вагина» буквально означает «ножны». В обществе мужского господства воспроизводство приобретает то же самое значение: насилие, которое рано или поздно неминуемо приводит к смерти; пенис/сперма как потенциальный агент смерти женщины. На протяжении веков женское нежелание «заниматься сексом», женская неприязнь к «сексу», женская фригидность, женское избегание «секса» входили в легенды. Это был безмолвный бунт женщин против грубой силы пениса. Целые поколения женщин, как единое целое, своими телами пели в один голос на тайном, непонятном даже им самим языке песнь свободы: «Я буду непоколебима» [«Мы будем непоколебимы» (“We shall not be moved”): популярная американская протестная песня — прим. перевод.].

Женское отвращение к пенису и к сексу в его мужском понимании, уступающее лишь перед требованиями выживания и/или идеологии, следует считать не пуританством (мужская стратегия, призванная сохранить за пенисом статус потаенного, табуированного, сакрального), а отказом женщин поклоняться главному орудию мужской агрессии против женщин. Таким образом женщины отказывались подчиняться мужчинам и сопротивлялись мужской власти. Это был безуспешный бунт, но все же бунт.

Перейти ко второй части главы
Tags: радикальный феминизм, теория, феминизм
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment