void_hours (void_hours) wrote in feminism_ua,
void_hours
void_hours
feminism_ua

Category:

А. Дворкин «Аборты», часть первая (1983)

Перевод первой части главы "Abortion" из книги "Right-wing Women: The Politics of Domesticated Females".
От души благодарю caballo_marino за помощь в редакторской правке.


Я никогда не испытывала сожалений из-за сделанного аборта, я жалела только о том, что вышла замуж и родила детей.
— Свидетельские показания о принуждении к рождению ребенка, Международный трибунал по преступлениям против женщин, [1] март 1976


До того, как в 1973 году постановлением Верховного суда производство абортов было исключено из разряда уголовных преступлений, искусственное прерывание беременности преследовалось по закону. Иногда его проведение дозволялось по медицинским показаниям, но эти случаи составляли лишь крошечную часть общего числа реально сделанных операций. А потому мы не располагаем документальными данными о подпольных абортах (каждый из них был преступлением, каждый держался в тайне), после них не осталось ни историй болезни, ни записей, ни статистических данных. Сведения о них почерпнуты из следующих источников: 1) свидетельства женщин, прошедших эту процедуру; 2) вещественные доказательства неудачно произведенных абортов — живые улики, каждый божий день поступавшие в отделения неотложной помощи по всей стране: прободения матки, всевозможные заражения, включая гангреозные, сильные кровотечения, неполные аборты (при которых часть ткани плода остается в матке, что, если ее не удалить, неминуемо приводит к летальному исходу); 3) вещественные доказательства гибели женщин (так, почти половина материнских смертей была вызвана последствиями внебольничного аборта); 4) воспоминания врачей, получавших просьбы о «помощи» от доведенных до отчаяния женщин. Из этих данных складывается портрет среднестатистической женщины, которая нуждалась в аборте и сделала его нелегально.

Можно с уверенностью утверждать, что эта женщина состояла в браке и имела детей: «…неоднократно демонстрировалось, что большинство незаконных абортов на сегодняшний день делается замужними женщинами с детьми», — пишут Джером И. Бэйтс и Эдвард С. Завадский в своей работе «Криминальный аборт», вышедшей в 1964 году. По приблизительным подсчетам, до двух третей женщин, решившихся на подпольную операцию, были замужем. [2] Другими словами, до двух третей неудачно произведенных абортов приходилось на замужних женщин; до двух третей погибших были замужними; две трети выживших, по всей вероятности, тоже составляли замужние женщины.

Это означает, что большинство женщин, которые рисковали смертью или увечьями, чтобы не рожать ребенка, состояли в браке — возможно, около миллиона женщин шли на это каждый год. Они не были потерявшими стыд шлюхами — если только не считать всех женщин шлюхами по определению. Они не были безнравственны с точки зрения традиционной морали — и, несмотря на это, даже тогда считалось, что аборты — удел незамужних развратниц. Однако это были не уличные, а домашние женщины; не дочери в домах отцов, а жены в домах мужей — иными словами, это были добропорядочные и респектабельные американки. Столь категоричное приравнивание прерывания беременности к сексуальной распущенности — странное искажение настоящей истории женщин и абортов, слишком далекое от действительности, чтобы быть приемлемым даже в Соединенных Штатах, где историческая память не живет долее одного десятилетия. Производство абортов было узаконено всего-то десять лет назад, [3] не рановато ли начинать переписывать факты? Миллионы уважаемых богобоязненных замужних женщин сделали подпольный аборт. Они благодарят своего бога за то, что выжили, и держат рот на замке.

Причины их молчания — типично женские причины. Они женщины — а потому их сексуальность или даже чужое мнение об их сексуальности грозит им потерей репутации, всевозможными неприятностями, возможно, гибелью; способна вызвать беспричинный стыд в них самих и сделать их мишенью ярости, насмешек и изнасилований со стороны мужчин.

Самым безопасным в такой ситуации всегда будет отмежеваться от других женщин. Сами они не гулящие, однако другие женщины, сделавшие аборт, скорее всего, спали с кем попало. Сами они пытались предохраняться (средства контрацепции во многих частях страны оставались под запретом вплоть до 1973 года), однако другие женщины, сделавшие аборт, скорее всего, были беспечны. Сами они любят своих детей, однако другие женщины, сделавшие аборт, скорее всего, равнодушные матери, бессердечные матери, жестокие мегеры. Сами они — люди достойные и нравственные, и лишь обстоятельства неодолимой силы вынудили их решиться на такой шаг, однако другие женщины, сделавшие аборт, скорее всего, как-то согрешили, в чем-то ошиблись, в определенном смысле все одинаковы и неразличимы: не сумев подняться над первородной женской скверной как индивидуумы, они так и остались абстрактным олицетворением пола, а не живыми людьми.

Храня аборт в тайне, женщины пытаются дистанцироваться от других женщин: они отгораживаются от позора других женщин, от позора быть такой же, как другие женщины, от позора быть женщиной. Они стыдятся этого кровавого опыта и этого женского тела, в которое нещадно вторгаются снова, и снова, и снова; которое истекает кровью и может умереть от этих разрывов, кровотечения, боли и грязи. Они стыдятся того, что над их телом в который раз надругались — на этот раз кюреткой абортиста. Признание в незаконном аборте сродни признанию в перенесенном изнасиловании: собеседник может проиграть эту сцену в своем воображении: раздеть тебя, раздвинуть ноги, полюбоваться, как эта штука входит внутрь, увидеть твою кровь, и боль, и почти осязаемый страх, и почти ощутимое отчаяние. Рассказывая о пережитом подпольном аборте, женщина дает возможность узреть ее — ее как конкретного человека в вот этой злосчастной плоти — во всей ее невыносимой уязвимости, по существу, караемую только за то, что родилась в женском теле. Это картина женщины, которую пытают в наказание за секс.

Она боится, что совершила убийство: не убийство человека, не настоящее убийство, но какую-то роковую непоправимую ошибку. Она узнала (хотя «узнала» — не самое подходящее слово, чтобы описать то, что с ней произошло), что любая жизнь важнее ее собственной; что ее жизнь обретает ценность только в материнстве, в своеобразном акте благодатного заражения. В своем воображении она заводила детей и получала ценность через них с тех пор, как сама была ребенком. Маленькие девочки верят, что куклы — самые настоящие дети. Маленькие девочки баюкают, кормят, купают их, меняют им подгузники, нянчатся с ними, учат ходить, говорить, одеваться — любят их. Аборт и впрямь превращает женщину в убийцу: она убивает в себе этого ребенка, беременного еще со времен своего детства; убивает свою верность Материнству Прежде Всего. Это преступление. Она виновна: в том, что не хочет ребенка.

Она боится, что совершила убийство, потому что столько мужчин исступленно верит в это. Многие мужчины в прерывании беременности видят убийство сына, а в убитом сыне — самого себя. Его мать убила бы его, будь у нее такая возможность. Этим мужчинам свойственно особое ретроспективное и абстрактное восприятие убийства: если бы у моей матери был выбор, меня бы не было на свете — а это убийство. Мужское «я», противящееся мысли о собственной смертности, цепляется теперь за прошлое, за бытие до рождения. Когда-то я был оплодотворенной яйцеклеткой; а потому абортирование оплодотворенной яйцеклетки равнозначно убийству меня.

Женщины молчат о сделанных абортах, потому что боятся истерики мужчин, одолеваемых страхом перед фантомной угрозой прекращения своего существования. «Если бы вы добились своего, — говорят феминисткам мужчины, — моя мать абортировала бы меня. Убила бы меня». «… Я был рожден вне брака (и вопреки совету врача, полученному моей матерью), — пишет Джесс Джексон в своем страстном протесте против абортов, — а потому вопрос абортов имеет ко мне далеко не косвенное отношение». Ответственность женщины перед оплодотворенной яйцеклеткой с фантазией и огромной убежденностью рисуется как отношения, связывающие ее со взрослым мужчиной: по меньшей мере, следует запретить ей убивать его, но также нельзя допускать, чтобы она бросала вызов его существованию этим утверждением своей обособленности, своей отличности от него, своей значимости как человека, существующего независимо от него.

Эту склонность отождествлять себя с оплодотворенной яйцеклеткой, проявляемую взрослыми мужчинами, можно также рассматривать и как вопрос власти: его законной власти над безликой безымянной женщиной (с функциональной точки зрения все женщины одинаковы). «У меня никогда больше не будет той власти влиять на свою среду обитания, которой я пользовался в ту пору, когда был одной-единственной клеткой», — сокрушается Р.Д. Лейнг в своих андроцентричных размышлениях о дородовом эго. Под «средой обитания» понимается женщина; и взрослый мужчина, даже когда он был всего лишь оплодотворенной яйцеклеткой, одной маленькой клеточкой, имеет право завладевать ее телом — законное право находиться в нем и перестраивать его под свои нужды. Такое отношение к процессу вынашивания характерно только для мужчин: женщины, думая о беременности или аборте, не воображают себя в утробе матери; мужчины же, как правило, осмысливают их как события, затрагивающие непосредственно их самих, вызывая в воображении картины того, что произошло или могло произойти с ними в материнской утробе в те далекие времена, когда они, даже будучи одной-единственной клеткой, уже были самими собой.

Женщины молчат о сделанных ими абортах, абортах подпольных, из-за чувства унижения, связанного с этими воспоминаниями — воспоминаниями об отчаянии, панике, поиске денег, поиске акушера, стыде, опасности, скрытности. Женщины чувствуют себя униженными воспоминаниями о том, как просили о помощи, молили о помощи, воспоминаниями о тех, кто отвернулся, бросив их на произвол судьбы. Женщины чувствуют себя униженными воспоминаниями о страхе. Женщины чувствуют себя униженными воспоминаниями о физическом вторжении: проникновении, боли, надругательстве; огромное количество женщин подверглись сексуальному насилию со стороны акушера до или после аборта; воспоминания им ненавистны. Женщины чувствуют себя униженными, потому что в тот момент они ненавидели себя, свой пол, свое женское тело, ненавидели быть женщиной. Женщины ненавидят воспоминания о подпольных абортах потому, что чуть не умерли, могли умереть, желали умереть, надеялись не умереть, молили Бога не дать им умереть; они боялись умереть до, во время и после аборта; никогда в жизни им не было так страшно и так одиноко. Кроме того, воспоминания о подпольных абортах ненавистны женщинам еще и по той причине, что их мужей ничего из этого не коснулось: ни одна женщина не в силах это простить.

Женщины молчат о подпольных абортах еще и потому, что секс, за который им пришлось расплачиваться такой дорогой ценой, был супружеским: их мужья наваливались на них, трахали, оплодотворяли; их мужья решали, когда, и где, и как это произойдет. Женщина могла не испытать ни желания, ни удовольствия, ни оргазма, но именно она в конечном итоге оказывалась на разделочном столе. Абортист доводил до конца дело, начатое мужем. Никто не хочет помнить такое.

Женщины молчат о перенесенных абортах также потому, что хотели ребенка, но мужчина был против; потому что они хотели еще детей, но не могли себе этого позволить; потому что они никогда не сожалели об аборте и жалели о родившихся впоследствии детях; потому что они сделали несколько абортов — а это, как и изнасилование, только закрепляет чувство вины. Женщины молчат об абортах, потому что аборт в браке — поступок эгоистичный и безнравственный, на который способна лишь бессердечная и нелюбящая женщина, — и тем не менее они этот поступок совершили.

Женщины молчат о перенесенных абортах, абортах подпольных, еще и потому, что той, кто сделала аборт или пыталась вызвать выкидыш, никогда и ни в чем не будет больше доверия. Если она способна сотворить с собой такое — обречь себя на эту муку, изорвать собственное нутро, лишь бы не рожать, — она, должно быть, сумасшедшая, помешанная, чокнутая; это женщина, взбунтовавшаяся против собственного тела — а стало быть, против мужчины и Бога; женщина, внушающая ужас и ненависть; Медея под маской любящей жены и матери; дикая женщина; женщина, доведенная до исступления этим источником скорби между ног; женщина, раздавленная горем от того, как мужчины распорядились ее чревом; женщина, которая наконец отказалась подчиняться, а потому должна быть наказана болью и кровью, разрывами и ужасом.

Закон дает мужу право трахать свою жену, когда ему того захочется; он же обязывал женщину вынашивать все беременности, которые могли последовать за этим. Нелегальный аборт был последним, отчаянным, опасным, тайным, ужасным способом сказать «нет». Немудрено, что так много респектабельных замужних богобоязненных женщин ненавидят аборты.

Примечания:
[1] См. показания о принуждении к рождению ребенка, насильственной стерилизации и насильственном сексе, опубликованные в сборнике «Преступления против женщин: протоколы международного трибунала» под ред. Дайаны Рассел и Николь Ван де Вен (Millbrae, Calif.: Les Femmes, 1976).

[2] Бейтс и Завадский в своем исследовании 1964 года провели анализ данных, полученных от 111 акушеров, осужденных за незаконное производство аборта. По их подчетам, доля замужних женщин составляла 67.6% от всех пациенток. Другие исследования предлагают оценки, колеблющиеся от скромных 49.6%, полученных из записей двух подпольных абортмахеров за 1948 год (цифра довольно низкая по сравнению с другими данными и оценками — скорее всего, из-за того что женщины, знавшие, что совершают уголовное преступление, давали неправдивую информацию о своем семейном статусе) до 75% (эта выборка состояла из женщин, поступивших в благотворительные больницы после неудачно произведенного аборта). Бэйтс и Завадский в своей работе обсуждают обе полученные цифры и утверждают, что им «не удалось найти ни экспертов, ни исследований, чьи данные позволяли бы прийти к заключению, что большинство сделавших аборт женщин были незамужними» («Криминальный аборт», стр. 44).

[3] На момент публикации этой книги прошло менее десяти лет с тех пор, как женщины получили право на легальный аборт. Но даже это право подлежало некоторым ограничениям, оговоренным Верховным судом и могущим быть введенными законодательными органами штатов. Иногда оно урезалось и неконституциональными ограничениями, наложенными органами власти штата или местного самоуправления, которые могли быть отменены по решению федерального суда (например, требование родительского или отцовского согласия).
Tags: радикальный феминизм, теория
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments